Интервью с демоном. О неожиданных гранях, мрачных воспоминаниях и секретах харизмы.

Привет, Вэл. Интервью я беру впервые, так что начну, пожалуй, с простых вопросов, для разогрева. Готов?

(Велгрим издаёт короткий смешок и подмигивает. Голос его спокойный, почти ленивый.) Для разогрева? Звучит интересно… Ладно, поехали.

Отлично. Тогда первый вопрос будет самым лёгким. Назови любимый фильм и музыкальную группу и расскажи, почему выбор пал на них.

Фильм? (Задумывается, почёсывая подбородок.) «Бешеные псы». Старый, тарантиновский. (Ухмыляется.) Вообще то, я не большой любитель кино. Но этот меня зацепил. Он кажется мне… не знаю, жизненным, что ли? Мужики, которые знают, что делают... Или думают, что знают. А потом всё идёт не по плану, и выясняется, кто есть кто. Нет этой… как её… морали. Правильных и неправильных. Есть только выбор и цена за него. (Прищуривается, вспоминая.) Мне нравится сцена в гараже. Когда мистер Блонд включает радио и начинает… ну ты поняла. Там столько правды в этом моменте. Зверь сидит в каждом, просто кто-то его кормит, а кто-то держит на цепи. А уж я про цепь знаю всё.

(Щёлкает пальцами, голос становится живее.) Ты спрашивала про группу. (Неожиданно улыбается – открыто, почти по-мальчишески.) «Disturbed». Да, я знаю, банально. Но что есть, то есть. И нравится, потому что там есть всё. Ярость, боль, свобода. Всё вместе. Охренительный коктейль.

(Встряхивает головой и криво усмехается.) Ну что? Разочаровал? Ждала, что скажу что-то вроде «Rammstein» или назову фильм про кровь-кишки..?

Нет-нет, всё здорово, хороший выбор. Значит, драйв, скорость, адреналин и так далее – это про тебя?

Драйв? Скорость? Адреналин? (Подаётся вперёд, глаза горят.) Детка, да это всё я! Это моё второе имя. И третье. И четвёртое. Это когда газуешь на полную, зная что тормоза откажут. Когда лезешь в драку, понимая, что тебя будут бить. Когда смотришь в пропасть и… прыгаешь. Идиотизм? Да, наверное. Зато чувствуешь, что живой. (Пожимает плечами.) Меня всегда тянуло к краю. К пределу. K черте, за которой всё или ничего.

Значит, всё или ничего? Ты руководствуешься этим по жизни или всё-таки ищешь баланс?

Всё или ничего. Всегда. У меня с детства так.(Делает широкий жест рукой.) Я не умею… половинить. Не умею быть «немного» злым, «немного» любящим, «немного» живым. Если ненавижу, то сожгу весь мир. Если люблю, то готов за это сдохнуть. В спокойном состоянии я начинаю чувствовать себя неуютно, потому что оно для меня означает пустоту. А пустоты я боюсь больше, чем боли. Если выбирать между тем, чтобы сгореть дотла, но чувствовать всё, и тем, чтобы тихо тлеть в спокойствии, я выберу пожар. Потому что в огне я живу.

Выходит, спокойная жизнь – это не твоё?

(Откидывается на спинку стула, запуская пальцы в волосы, и хрипло смеётся.) Спокойная жизнь? Это где? (Оглядывается по сторонам с наигранным недоумением.) Нет, я не в курсе. Мне кажется, это какая-то городская легенда, которую рассказывают, чтобы напугать непослушных демонов. «Будешь себя плохо вести – придёт спокойная жизнь и заставит тебя сидеть на веранде с чаем и вязать носки.» (Улыбается.) Иногда бывают моменты, когда не нужно никуда бежать, ни с кем сражаться. Когда мы с Рэйчел просто… сидим. Она читает что-то, я рядом, иногда даже не прикасаюсь, просто чувствую, что она здесь. Наверное, это и есть спокойная жизнь. Может, я к ней и тянусь не потому, что она меня «исправляет» или «приручает», а потому что рядом с ней я впервые в жизни чувствую, что можно не быть оружием. Что можно просто… жить. Не драться, никому ничего не доказывать и не бояться, что тебя бросят.

(Встряхивает головой, будто прогоняя наваждение, и криво усмехается.) Но если ты кому-нибудь расскажешь, что я тут про спокойную жизнь рассуждаю, я всё стану отрицать. Скажу что ты меня с кем-то спутала. У меня репутация плохого парня, между прочим. Так что спокойствие – не мой стиль. Скучно со мной точно не будет. (Подмигивает.)

Так ты весьма противоречивая натура. Много ли в тебе таких противоречий?

(Разводит руками, будто показывает себя со всех сторон.) Да я одно сплошное противоречие.

Я – цепной пёс, который мечтает о свободе, но который сам выбрал себе ошейник. Я – монстр, который хочет быть человеком, но не знает, как быть им без крови на руках. Я хочу тишины, но не умею молчать. Я верю, что она меня любит, но каждое утро просыпаюсь с мыслью о том, что сегодня она наконец поймёт, какой я мудак, и уйдёт. Я хочу быть для неё защитой, но иногда сам же становлюсь для неё угрозой. Противоречий во мне много, как шрамов. И каждый из них – это история. О том как я хотел одно, а получил другое. Как пытался быть хорошим, а становился чудовищем. Как хотел свободы, а нашёл... её. (Мечтательно улыбается.) В добровольном, очаровательном плену. С прекрасными хризолитовыми глазами.

Очень мило. Правда. А теперь... я бы хотела спросить тебя о твоей второй ипостаси. Что ты о ней думаешь? Она тебе нравится?

Нравится? (Коротко, скептично усмехается.) Всё равно, что спросить у калеки, нравится ли ему его культя. (Морщится.) Временами я её ненавидел, когда думал о том, как получил всё это. Эту вторую кожу. Крылья которые вечно путались и болели, когда вырастали заново. Когти, которыми я впервые порезал самого себя, пока не понял, что они теперь тоже часть меня. Пасть, которая лишила меня возможности говорить, и я мог только издавать звуки, как какой-нибудь зверь. Иногда мне это мешало, бесило даже.

Потом… ну, привык, наверное? Научился жить с ней. Она же моя. Все эти шрамы (оглядывает себя) стали напоминать мне о том, что я выдержал, когда меня ломали.

Ещё позже я даже нашёл в ней плюсы. Когда я становлюсь этой тварью из детских страшилок, это делает меня ещё сильнее. Быстрее и опаснее. И я могу летать. (В голосе проскальзывает что-то детское, восторженное.) Летать, чёрт возьми! И когда я такой, я просто… действую. Чувствую, двигаюсь, живу чистым импульсом, там нет места сомнениям. Есть только цель и путь к ней, через что угодно. В этом тоже есть свой кайф. Хотя, не спорю, малость извращённый.

Хорошо, что ты пришёл к этому. А можешь назвать пять любых вещей в жизни, которые тебе нравятся, и пять, которые не переносишь?

(Откидывается на спинку стула, загибает пальцы.) Что нравится? Это легко.

Первое – драка. Честная, один на один. Когда противник сильный и когда всё по-настоящему. Когда кровь стучит в висках, и мир сужается до удара, блока, дыхания.(Глаза загораются знакомым блеском.) Это как... как проверка: на что ты способен? Во время драки я не думаю о прошлом, не боюсь будущего. Я просто есть, здесь и сейчас, прямо в этом моменте.

Второе. Обожаю запах грозы. Когда воздух становится тяжёлым, пахнет озоном и мокрой землёй и вот-вот грянет гром. Я люблю это напряжение, люблю смотреть, как небо темнеет, как ветер гнёт деревья. И когда начинается ливень, я чувствую себя чистым. Будто всё дерьмо с тебя смывает…

Третье. Хороший, острый нож. Мне нравится само ощущение, когда лезвие идеально сбалансировано и ложится в руку, как её продолжение. Это своего рода медитация. Можно точить, крутить, чувствовать вес. Успокаивает, знаешь ли.

Четвёртое. Её смех. Когда Рэйчел смеётся по-настоящему, не сдерживаясь, запрокидывая голову. Это как… Не знаю… как солнечный свет в комнате, где всегда хреновое освещение. Я могу быть в абсолютно паршивом настроении, но когда она начинает смеяться, всё перестаёт иметь значение. Даже если смеётся надо мной. Особенно когда надо мной. Это забавно, и это заставляет обо всём забыть.

И последнее – сладости. (Проводит кончиком языка по верхним клыкам и улыбается.) Да, вот тебе ещё одно противоречие. Появившееся благодаря Рэйчел, кстати. Особенно в виде яблок в карамели и булок с ягодным кремом. (Задумывается, подняв взгляд вверх.) Последние она, правда, почему-то разлюбила. Надо будет спросить.

Так, а что не нравится?..

С этим чуть сложнее, но попробую...

Первое. Когда Рэйчел кто-то трогает без спроса. Неважно, кто – свои или чужие. И это не потому что я собственник или ещё что-то... короче, мне это не нравится, ясно?

Дальше. Я ненавижу, когда мне врут. Этого, конечно, никто не любит, но я не переношу ложь в любом виде. Даже маленькую, даже «во благо». Если ты врёшь мне – значит не уважаешь. А если не уважаешь – лучше держись подальше. Я привык, что за любым враньём следует предательство, и не хочу проверять, что будет после в очередной раз.

Третье – я терпеть не могу жалость. Это всё равно что сказать «ты слабый, ты не справился, иди сюда, я тебя пожалею». Эйр жалела меня в детстве, но она хотя бы не лезла с этим, а просто была рядом. А когда кто-то смотрит на меня и вздыхает... для меня это как ногтями по стеклу. Просто не надо, ладно?

Ещё я не люблю свои сны. Потому что вижу во сне приют, клетку, и её лицо, когда... Не хочу об этом. Мерзкие ощущения, в общем.

Ну и пятое. Потеря контроля.(Голос становится тихим, но напряжённым.) Когда внутри всё закипает, а я не могу это остановить. Когда понимаю, что сейчас сорвусь и сделаю кому-нибудь больно. Ляпну то, чего не хотел, а остановиться уже нельзя. Это как смотреть, как поезд летит под откос, и ты ничего не можешь сделать. Я ненавижу это чувство и ненавижу себя в эти моменты. А ещё боюсь, что однажды не смогу вернуть контроль. Никогда.

Хорошо, спасибо за развёрнутый ответ. Теперь мне хотелось бы спросить кое-что другое. Как считаешь, лучше стоять на своём или уметь вовремя остановиться?

(Снова расслабляется, во взгляде мелькает азарт.) Да я ради спора готов душу продать! Если, конечно, есть за что спорить. Не за ерунду, а за принцип или правду, которую я считаю своей. Или за человека, которого надо защитить. Но вообще я могу и выслушать. Если вижу, что оппонент не прогибается, не лебезит, не пытается мне угодить, а просто стоит на своём, честно и твёрдо, как стена. Тогда я… замолкаю. Сначала, конечно, злюсь, потому что не люблю проигрывать. А потом мне становится интересно – почему этот человек так уверен в том, что говорит? Что заставляет его не сдаваться? Может, у него есть что-то, чего нет у меня?

Упрямство, например? Ты когда-нибудь кому-то проигрывал потому что он оказался упрямее тебя?

(Искренне смеётся, подаваясь вперёд.) Я всю свою жизнь проигрываю упрямцам, это моё проклятие. Ргаху, потому что с ним спорить бесполезно, да и вообще –  себе дороже. Эйр, потому что против её упрямства я безоружен. И Рэйчел, разумеется. У неё в этом деле высший пилотаж. Хотя, мне даже нравится. Ей я готов проигрывать каждый день.

Ты, как можно заметить, человек импульсивный. А что тебе помогает сбросить напряжение, когда нужно срочно выпустить пар?

(Голос с хрипотцой, в которой слышится усмешка.) Ну, смотри. Ты сама напросилась. (Загибает пальцы.)

Первый способ. Драка. Самый простой, и как ты уже знаешь, мне это нравится само по себе. Идёшь в какой-нибудь подвал, где собираются такие же отморозки, и вышибаешь дерьмо из первого, кто косо посмотрит. Или из того, кто слишком смелый. Разницы нет, важен сам процесс. После такого я почти становлюсь человеком. Почти.

Второй – это уйти. Просто свалить куда подальше. В лес, к реке, на крышу – не суть важно. Сидеть, смотреть на воду, на небо, и дышать. Ждать, пока шторм внутри утихнет. На самом деле, это сложнее, чем кажется, когда всё внутри рвётся уничтожать, что под руку попадётся, а ты сидишь, смотришь на облака и ждёшь.

(Нахально улыбается.) Ну и тот самый, про который ты, наверное, и хотела спросить. Да. Секс. С ней. Потому что когда она рядом – это единственный способ выплеснуть всё, что накопилось, и при этом не разрушить мир. Можно быть грубым, но она знает, что это не потому что я хочу причинить ей боль. Можно рычать, кусаться, помечать и делать её своей, снова и снова, а после… тишина. И она в моих руках. И я могу выдохнуть. Впервые за день. За неделю. За месяц. Иногда мне просто нужно почувствовать, что она рядом. И тогда напряжение уходит само, без драк и побегов к чёрту на кулички.

(Вдруг спохватывается, голос становится привычно нагловатым, но уши предательски краснеют.) Короче. Драка, медитации и она. В разных комбинациях и пропорциях. Довольна? Или хочешь ещё подробностей? Спросишь про конкретные позы, например?

А ты бы и об этом рассказал?

(Щёлкает языком и качает головой.) Есть вещи, которые я могу рассказывать всем. Про то, как я разнёс бар в щепки, как дрался с тремя охотниками сразу, как Ргах запирал меня в подвале, чтобы я остыл.

А есть вещи, которые только для нас с ней. Потому что если я начну рассказывать, как она… как мы… (Замолкает и трёт затылок, смущённо улыбаясь.) …это перестанет быть нашим. Понимаешь? Это не для чужих ушей, и даже не потому что стыдно, неприлично и так далее, а потому что это… святое. Единственное святое, что у меня есть. (Усмехается.) Это моя территория. Только моя и Рэйчел, без зрителей и без слушателей.

Но если тебе так интересно, можешь спросить у неё. Только потом не жалуйся, что она тебе алебардой пригрозила.

Окей, буду иметь в виду. Но раз уж мы говорили о тех ситуациях, когда необходим сброс напряжения… Ты считаешь себя опасным для самого себя?

(Смотрит на свои руки. Голос становится глухим.) Да. (Пальцы медленно сжимаются в кулаки.) Я – это единственное оружие, которое я не могу отложить, спрятать, выбросить. Не могу перестать им быть. И каждый раз, когда я теряю контроль, я раню себя. Не физически. Хотя и физически тоже. (Короткая усмешка.) Сколько раз я разбивал кулаки о стены, потому что не мог ударить того, кого хотелось, сколько раз не спал ночами, боясь того, что сделаю во сне? Сколько раз я ненавидел себя так, что хотелось просто выключиться? Перестать быть?

(Замолкает, собираясь с силами.) Самое хреновое – я знаю, что во мне есть что-то, что может меня уничтожить. Не кто-то или что-то извне, а моя собственная ярость. Моя ревность, моя боль. Я как бомба, которая может рвануть в любой момент. И я не знаю, как её обезвредить. Я пока что только учусь… не дёргать за красные провода. Раньше мне было по барабану. Я думал: «Ну и плевать, сгорю – и сгорю, всем только легче будет». Hо теперь… так больше нельзя. Потому что есть она. Есть те, кто меня… кто хочет, чтобы я был. И если я уничтожу себя, я уничтожу и часть их. А это нечестно.

(Снова сжимает пальцы в кулак, смотрит на него, потом медленно разжимает.) Так что я учусь быть осторожным. Вовремя уходить, останавливаться и ждать. Каждый день, каждый час... Это тяжело, но я пытаюсь. Потому что если я не справлюсь с собой, то потеряю всё. А терять я больше никого и ничего не хочу.

К слову о тех, кто тебе дорог. Расскажи мне о Ргахе и Эйр. Как ты к ним относишься? Кем видишь их в своей жизни?

Pгaх... (Взгляд уходит в сторону.) Сложный вопрос. (Пальцы сцепляются в замок и ложатся на стол.) Он меня вытащил, буквально. Сначала приют, потом трансформация... Я же едва не сдох. Он мог меня добить. Или просто оставил бы там – никто б и не узнал. Ргах забрал меня, дал часть себя. Ещё один шанс на жизнь. Ясное дело, тогда я этого точно не оценил. Он держал меня в клетке, пока я не перестал кидаться на всех подряд. Воспитал, научил говорить, а не рычать, не убивать каждого, кто косо посмотрит. Он никогда не был... добрым. Не обнимал, не говорил, что я хороший. Но он меня не бросил. Даже когда я приводил шлюх в его спальню, когда сбегал и влипал в такие передряги, что другие демоны потом приходили требовать мою голову. Он просто... был. Всегда. Как опора. Как... не знаю. Как стена, которая не рухнет, даже если я буду долбиться об неё башкой.

А Эйр... Она всегда знала, как сгладить острые углы. Помню, она иногда приходила и молча садилась рядом, гладила по голове, если я позволял.  Смотрела так, будто я человек. Не отродье, не будущее оружие, не проблема и не пешка в чужой игре. Просто... мальчишка, которому больно.

(Сглатывает, на секунду прикрывает глаза.) Конечно, Ргах мне не отец. И Эйр не заменила мне мать… Но я им должен. Обоим. Они моя семья. Другой у меня не было.

Это здорово, всё-таки. А они когда-нибудь говорили с тобой... о тебе?

(Короткий смешок.) Эйр пыталась. Она, конечно, не спрашивала ни о чём. Просто молчала и ждала. А потом я... начинал говорить. Сам. Не понимая, почему вываливал это всё: как мне страшно, как я ненавижу себя, как хочу разнести весь этот сраный мир к чёртовой матери. (Голос становится тише, мягче.) Она никогда не перебивала. Не пыталась успокоить постной хренью в духе «это пройдёт» или «потом будет лучше», когда хотят отвлечь, но не знают, что сказать. Просто гладила по голове и иногда говорила: «Ты не чудовище. Чудовища не плачут из-за того, что они кому-то сделали больно».

(Пальцы нервно барабанят по столу.) A Pгах… (Усмешка, но без злости.) Он вообще не из тех, кто стал бы спрашивать о чувствах. Но что ему не плевать, я замечал по действиям. Не сразу, но потом до меня доходило.

(Пауза. Смотрит куда-то в сторону.) Они оба... они говорили со мной не словами. Эйр –  молчаливой заботой, а Ргах – тем, что никогда от меня не отворачивался. Я не знаю, как это называется. Может, любовь.

Насколько я знаю, из родителей ты помнишь только мать, но не знаешь, где она. Скажи, если бы сейчас у тебя была возможность задать ей один вопрос, даже без шансов получить ответ, о чём бы ты её спросил?

(Застывает. Лицо на секунду становится непроницаемым, как каменная маска.) Я бы спросил её, зачем она меня родила. Не почему бросила, не где она… А зачем вообще привела в этот мир? Если знала, что не сможет... что я буду для неё обузой... зачем?

(Голос ломается, становится хриплым почти звериным.) Я бы спросил: «Я был тебе нужен хоть когда-нибудь? Или с первой секунды был проблемой, от которой надо избавиться?».

Ты не злишься на неё?

Если скажу, что злюсь, то, наверное, совру. Потому что злость – это слишком чистое чувство для такого дерьма. Злость можно выпустить, ударить кого-нибудь, что-то разбить, и она пройдёт. (Проводит рукой по лицу.) А это... это как зараза, которая въелась под кожу. Я злюсь на неё, когда вспоминаю, как меня били в приюте, а я всё ждал, что она придёт за мной. Злился, когда превращался в эту… тварь. Когда Ргах вливал в меня скверну, а я выл от боли. И злюсь до сих пор, когда просыпаюсь ночью от одного из своих паршивых снов и не понимаю, где я, и мне кажется, что я снова в том чёртовом парке, где меня оставили.

Я не знаю, что я чувствую. Слишком много всего, чтобы назвать это просто злостью. Потому что всё это – ржавое, гнилое, занозистое. Иногда мне хотелось найти её и спросить в лицо, а иногда – просто забыть, что она вообще существовала. Но… (Кривая усмешка.) Я же не умею забывать, даже если очень хочется.

Тебе бы хотелось, чтобы она увидела, каким ты стал? Или наоборот – чтобы никогда не видела?

(Решительно качает головой.) Нет. Ни при каком раскладе. Пусть помнит меня тем мальчишкой, которого бросила, и живёт с этим. И пусть это жрёт её изнутри. Если она вообще ещё помнит, что у неё был сын. (Зло улыбается.) Если бы она меня сейчас увидела –  небось, обрадовалась бы, что была права, что вовремя избавилась от такого чудовища.

Спасибо за ответ. Тема достаточно сложная, но я очень рада, что ты не отказался ответить на эти вопросы. Теперь, если ты не против, я бы хотела поговорить с тобой об отношениях. У тебя было что-то серьёзное и долгосрочное, или всегда только мимолётные связи?

(Свободно откидывается на спинку стула, усмехаясь.) Серьёзное – это что? Цветочки и ужины при свечах? Я так не умею. Но было всякое, да. В разное время. Хотя вряд ли я задумывался о чувствах, мне просто было хорошо. И я всегда брал, что захочется. Остального я не умел и не особо старался. Мне это было не нужно.

Потом появилась Рэйчел. И я понял, что так и не научился. Что без конца косячу. Хочу, как лучше, а получается... ну, ты знаешь. Херня полная. Но я честно пытаюсь исправиться. Впервые в жизни я реально стараюсь не быть мудаком. Потому что если потеряю ещё и её... тогда не знаю, что у меня останется.

Значит, отношения с Рэйчел ты воспринимаешь серьёзно?

Я умереть за неё готов. Это достаточно серьёзно? (Вздёргивает подбородок.) Да-да, звучит пафосно, но если подумать... я всю жизнь только и делал, что дрался за что-то. За выживание. 3а место. За право не быть цепным псом. А теперь... я готов делать это за неё. Идти против кого угодно, даже против себя самого, если понадобится. (Голос становится хриплым.) Я ведь... я никогда никому не говорил «люблю», и не знаю, как это слово вставить в предложение, чтобы оно не звучало как ложь.

Ты спросила, насколько всё серьёзно. Я планирую быть с ней столько, сколько у меня есть. Дни. Годы. Вечность, если она вообще существует. Я хочу, чтобы она была единственной, кто видел меня без масок. Кто знает, какой я. Вот так. Серьёзнее не бывает.

Есть ли в ваших отношениях с Рэйчел что-то, что ты хотел бы исправить?

Много чего. Я хотел бы исправить свою ревность. Свою тупую, звериную потребность метить территорию, когда кто-то просто смотрит на неё. Свои вспышки. Свою несдержанность. Своё неумение быть... мягким. Таким, каким она заслуживает. Хотел бы, чтобы она никогда не знала, на что я способен, когда теряю контроль.

(Кривая усмешка, полная горечи.) Но знаешь что самое страшное? Я не знаю, как это сделать. Я могу только пытаться, день за днём. Сдерживаться, уходить, когда чувствую, что крышу сносит. Потом возвращаться и просить прощения, даже когда слова кажутся пустыми. И надеяться, что однажды я перестану быть тем монстром, которого она прощает каждый раз, когда я ошибаюсь.

Что тебе больше всего нравится в Рэйчел?

Всё. (Задумчиво скребёт ногтем по столу.) Я не могу выбрать. Это как спросить, что мне нравится в воздухе. Кислород? Или то, что он есть? Или то, что он мне необходим?

(Улыбается своим мыслям.) Мне нравится, как она смотрит на меня. Не с ужасом, не с жалостью, а как-то так... Знаешь, когда на тебя смотрят и видят… тебя. Со всей твоей грязью, со всеми шрамами, со всем дерьмом, которое ты натворил, и всё равно не отворачиваются.

Мне нравится её запах. Не духи, а именно её аромат. Когда я зарываюсь лицом в её волосы и могу дышать. Мне нравится, как она произносит моё имя. Будто по-особенному, что ли. Мне нравится её смех, её упрямство, её сила. Та, что внутри, которая позволяет ей прощать меня, любить такого, как я.

Я не могу выбрать что-то одно. Она – моё «всё». Единственное, ради чего я хочу жить и становиться лучше, даже когда кажется, что ничего не получится.

Неожиданно трогательно. Хорошо, теперь... представь, что ты говоришь со своим двойником. Или с отражением. Какие вопросы ты задал бы самому себе?

(Слегка прищуривается.) Это, видимо, какая-то игра с подвохом? Ладно, допустим. Играть я люблю, так что...

(Пальцы медленно скользят по столешнице.) Вопрос первый: «Сколько раз ты хотел убить себя за последние восемнадцать лет?».

(Голос звучит тише, почти мурлыкающе.) Второй: «Когда ты смотришь на себя в зеркало, кого ты там видишь? Себя? Или того, кем ты стал из-за матери, приюта, Ргаха? Или тебе уже всё равно, потому что все это одно и то же?».

(Ухмылка становится жёстче.) Третий: «Что бы ты сделал, если бы Рэйчел сказала тебе, что уходит? Отпустил? Или запер в подвале, как зверь, который не привык отпускать добычу?».

(Откидывается на спинку, во взгляде вызов, смешанный с чем-то тёмным, запретным.) Четвёртый: «Если бы она сказала, что никогда не полюбит тебя, ты бы сдох? Или нашёл бы способ заставить?».

(Молчит секунду, потом издаёт короткий хриплый смех.) И последний: «Ты правда веришь, что когда-нибудь станешь нормальным? Или ты просто играешь в эту игру, а сам знаешь, что однажды сорвёшься и сделаешь то, за что возненавидишь себя окончательно?».

(Скрещивает руки на груди.) Вот такие вопросы я бы задал себе, если бы хотел докопаться до самого дна. Но я бы на них не ответил, конечно. Проще, наверное, в русскую рулетку сыграть.

Вопросы не из лёгких, и ты был прав – небольшой подвох действительно был. Раз уж тебе нравится играть, тогда попробуй на них ответить.

(Пальцы впиваются в подлокотники.) Да чтоб меня… никак не научусь узнавать правила и условия игры прежде, чем на неё согласиться. Мой азарт меня убьёт. Ладно, хрен с ним, раз подписался, давать заднюю уже как-то не к лицу будет, да?

(Тихий, почти неслышный шёпот.) Отвечаю на первый вопрос. Сколько раз хотел себя убить? (Нервная усмешка, впервые за весь диалог.) Не считал. Слишком много. Первый раз, наверное, в лесу, когда сбежал из приюта и понял, что перестал быть собой. Я вроде и хотел выжить, но не хотел быть тем, во что превращался. Потом в клетке у Pгaxa, когда боль была сильнее, чем я мог терпеть. А потом каждый раз, когда понимал, что сделал что-то непоправимое.

Второй вопрос. Кого вижу в зеркале… (Смотрит в пустоту, будто перед ним стоит то самое зеркало.) Я вижу… мальчика, которого бросили. Зверя, которого вырастили. Монстра, которого она пытается спасти. Я не знаю, кто из них я. Может, все сразу, а может, вообще ни один из них.

Следующее. Если бы она ушла навсегда. (Голос становится глухим и почти безжизненным.) Не стал бы я её запирать. Если она захочет уйти – значит, я это заслужил. Не смог стать тем, ради кого стоило бы остаться. А сам, наверное, просто лёг бы и не встал. Просто потому что без неё я снова стану тем зверем. Не хочу. Лучше уж не быть вообще.

Так, чего там... Четвёртый. Если бы она сказала, что не полюбит? (Длинная пауза.) Я сам бы ушёл. Чтобы она не увидела, как я… Не важно. Я просто учусь слышать её «нет», даже если бы это стало одним из таких случаев.

И, алли-мать-его-луйя, последний вопрос. Стану ли я нормальным? (Опускает взгляд.) Не знаю. Но надеюсь. Каждый день надеюсь, что смогу, что однажды проснусь и пойму, что не хочу больше никому сворачивать шеи, что не боюсь, что меня бросят, как щенка, что могу любить и не ломать то, что успел построить.

(Тяжело выдыхает.) Я понял, почему интервью называется эксклюзивным. Чтобы я  ещё перед кем-то вот так душу вывернул? Скорее в Арктике весь снег растает. Думаю, уже поздно просить это не печатать? Хотя я мог бы и не просить, а просто взять и…

Всё, ладно, принято. Больше никаких каверзных вопросов и соли на старые раны. Давай разрядим обстановку.

(Делает театральную паузу, прижимая руку к груди.) Ну вот, а я уж думал, тебе больше нравится копаться в моей трагической душевной организации. Нет? Тогда может спросишь про мою самую позорную татуировку? Или про то, как я грохнулся с лестницы в особняке Ргаха и орал, как девчонка? (Смеётся, по-настоящему, открыто.) Или хочешь узнать о моей невероятной харизме? О том, как я очаровываю дам? Или почему меня до сих пор не пристрелили за мой наглый язык?

Вот это было бы как раз кстати, звучит очень интересно. Неплохо было бы услышать пару секретов и забавных историй.

Ладно уж, секреты так секреты. Харизма.(Поправляет воображаемый галстук.) О, это сложная тема. Харизма у меня врождённая. Плюс годы тренировок. Плюс… (Простодушно улыбается.) Да шучу я. Просто я не боюсь быть собой. Не лезу в душу, не задаю лишних вопросов, не пытаюсь казаться тем, кем не являюсь. И умею слушать, когда надо. Это, оказывается, работает лучше, чем наглость. Хотя она тоже неплоха и иногда повышает шанс на успех в любом деле.

(В голосе появляется самодовольство.) Как очаровываю дам? (Ухмыляется, закладывая руки за голову.) А вот это секрет. Если расскажу – вся магия пропадёт. (Подмигивает, а потом смеётся.) Тут тоже никакой магии. Опять же, надо уметь слушать и подмечать то, что услышал. Большинство мужиков этого не умеют. Они думают, что главное – обвешать чужие уши правильной лапшой. А на самом деле надо просто... быть рядом. Слышать, что важно твоей спутнице и запоминать мелочи. А ещё улыбаться, легко, по-настоящему. Люди это чувствуют.

Ну и почему меня не пристрелили. Это самый главный секрет, так? (Разводит руками, на лице – картинное недоумение.) Ну, во-первых, стрелять в меня бесполезно. Я живучий, спасибо демонической сущности. А во-вторых те, кто пытались, обычно быстро понимали, что я не тот, с кем стоит связываться. (Достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой и закуривает. ) В общем, у меня репутация. И она работает лучше любой охраны.

Что насчёт забавных историй, раз уж была такая просьба… я сегодня щедрый, так что могу поделиться.

У меня и правда есть позорная татуировка. (Показывает на правое плечо, где под рукавом футболки виднеется край татуировки.) Видишь, вот тут череп, а дальше узор? (Усмехается, закатывая рукав выше, и там, среди сложного узора, обнаруживается маленькая, криво набитая фигурка.) Теперь смотри. Видишь вот эту херню? Это единорог. Розовый. С радужным хвостом.(Лицо становится торжественно-серьёзным, но в глазах пляшут искры смеха.) Мне было шестнадцать. Я напился впервые в жизни, поспорил с каким-те демоном, а проснулся потом с вот этим чудом на руке. Когда Ргах увидел этого единорога, он молчал минут пять. Потом сказал мне: «Если уж решил портить шкуру, так хоть делай это нормально». И отправил меня исправлять это недоразумение у хорошего мастера. Я четыре часа сидел, пока тот покрывал этого розового урода новым рисунком. Зато усвоил урок, что с демонами пить нельзя.

Была ещё история с лестницей. (Прикладывает ладонь к груди, изображая трагедию.) Мне было двенадцать, я только начал учиться летать во второй ипостаси. И решил, что уже в достаточной степени ас. Ну, ты понимаешь, крылья, ветер, свобода… Спрыгнул с третьего этажа прямо в особняке, только не учёл, что в коридоре крылья не расправляются. Влетел в люстру, запутался в ней, рухнул на перила, перекувыркнулся и приземлился прямо к ногам Ргаха. (Закатывает глаза.) Он стоял внизу, с чашкой чая в руках. А я лежал в обломках люстры, запутавшийся в собственных крыльях, с разбитым носом, которым пересчитал перекладины на перилах. Он посмотрел на меня, потом на чашку, потом снова на меня. Сделал глоток, а потом сказал: «В следующий раз, когда захочешь продемонстрировать свои лётные навыки, делай это на улице». Люстра была антикварной. (Смеётся, качая головой.) Эйр потом полдня вытаскивала из меня осколки. А Ргах приказал убрать все люстры в особняке. Их до сих пор нет нигде, кроме его кабинета. Он говорит, что я опасен для интерьера.

Это действительно было забавно. Спасибо за интересные истории. Даже жалко, что наше время вышло. Может быть, ты хотел бы обратиться к читателям и что-нибудь сказать в завершение нашего интервью?

(Нахально улыбается своей фирменной улыбкой.) Пожалуй. Не бойтесь делать глупости, особенно, если они делают вас счастливее. У каждого есть право на ошибку, и кто знает, может она и приведёт к тому, ради чего стоит жить?..